Hacked by trenggalek6etar

Hacked by trenggalek6etar

— JATIM4U —

Jangene_Cakep — Panataran — 0x1999 — 0xIDiot — Unlucky — Mr.Optimuz_Root

Hacked by CoupDeGrace

Hacked by CoupDeGrace

Greetz:

Hmei7, BrokenPipe, SimSimi, L4663r666h05t, AntonKil, d3b~x, Index Php, Mdn_Newbie, Sultan Haikal, Brian Kamikaze

Hacked by CoupDeGrace

Hacked by CoupDeGrace

Greetz:

Hmei7, BrokenPipe, SimSimi, L4663r666h05t, AntonKil, d3b~x, Index Php, Mdn_Newbie, Sultan Haikal, Brian Kamikaze

hacked by trenggalek6etar

hacked by trenggalek6etar

— JATIM4U —

Jangene_Cakep — Panataran — 0x1999 — 0xIDiot — Unlucky — Mr.Optimuz_Root

hacked by trenggalek6etar

hacked by trenggalek6etar

— JATIM4U —

Jangene_Cakep — Panataran — 0x1999 — 0xIDiot — Unlucky — Mr.Optimuz_Root

hacked by trenggalek6etar

hacked by trenggalek6etar

— JATIM4U —

Jangene_Cakep — Panataran — 0x1999 — 0xIDiot — Unlucky — Mr.Optimuz_Root

среда, история возникновения

колризированное групповое фото художников-передвижников, 1878

Игорь АЛЕКСАНДРОВ

Искусство как результат взаимосвязи: роль творческой среды в появлении великих художников

Великая личность в искусстве не возникает из ниоткуда. Даже самый самобытный художник формируется под влиянием времени, культуры, учителей, друзей, соперников, заказчиков, зрителей и художественных традиций. За каждым крупным именем стоит целая сеть связей, часто незаметных для истории: мастерские, школы, выставки, разговоры, споры, совместные поездки, журналы, галереи и небольшие творческие объединения.

Леонардо да Винчи не мог бы стать Леонардо без художественной Флоренции XV века. Микеланджело развивался в окружении флорентийских гуманистов и мастерской Доменико Гирландайо. Рембрандт был связан с художественной культурой Амстердама XVII века. Клод Моне, Пьер Огюст Ренуар, Эдгар Дега и Берта Моризо изменили живопись благодаря общению и совместному сопротивлению академическим нормам. Пабло Пикассо и Жорж Брак создали кубизм в постоянном диалоге друг с другом. Казимир Малевич, Василий Кандинский, Наталья Гончарова и Любовь Попова развивали авангард в среде, где живопись постоянно пересекалась с поэзией, театром, фотографией и дизайном.

Поэтому историю искусства нельзя понимать только как последовательность имён и шедевров. Она представляет собой историю взаимодействия. Один художник продолжает традицию другого, спорит с ним, переосмысливает его открытия или сознательно разрушает его правила. Новое искусство появляется не на пустом месте: оно возникает из напряжения между наследием и стремлением к переменам.

При этом особенно важную роль играют творческие сообщества творческая среда). В них будущие великие мастера могут быть ещё неизвестными, бедными, неуверенными в себе и зависимыми от чужой оценки. Но именно в таком окружении они получают возможность работать, экспериментировать и постепенно находить собственный язык.

Искусство как цепь передачи опыта

Самые ранние формы искусства уже свидетельствуют о коллективной природе творчества. Наскальные изображения, древняя скульптура, орнаменты на керамике и предметах быта создавались не отдельными художниками в современном смысле, а внутри общин. Навыки передавались от поколения к поколению, а изображения выполняли религиозные, ритуальные и социальные функции.

В Древнем Египте, Месопотамии, Греции и Риме художники работали в мастерских и выполняли заказы храмов, дворцов и общественных учреждений. Даже если отдельные произведения связываются с конкретными именами, значительная часть работы выполнялась коллективно. Руководитель мастерской создавал общий замысел, а ученики и помощники занимались отдельными элементами.

В Средние века европейское искусство также развивалось в мастерских. Строительство собора, написание фресок или создание рукописной книги требовали труда многих людей. Художник не всегда подписывал произведение, потому что важнее индивидуального авторства считалась принадлежность к религиозной и ремесленной традиции.

Постепенно, особенно в эпоху Возрождения, статус художника изменился. Он начал восприниматься не только как ремесленник, но и как творческая личность, обладающая особым интеллектом и талантом. Однако даже великие мастера Возрождения продолжали работать в мастерских и зависели от заказчиков, учеников и помощников.

Это важное обстоятельство позволяет по-новому взглянуть на понятие гения. Гений не отрицает существование среды. Напротив, необычный талант раскрывается именно там, где есть возможность учиться, сравнивать себя с другими и вступать в диалог с культурой.

Флоренция и художественный мир Возрождения

Одним из важнейших центров европейского искусства стала Флоренция XV века. Здесь пересекались интересы художников, архитекторов, скульпторов, учёных, философов и богатых заказчиков. Городская среда поддерживала художественные эксперименты и создавала спрос на картины, скульптуру, архитектуру и оформление общественных зданий.

Большую роль играло семейство Медичи. Они поддерживали художников и гуманистов, заказывали произведения, собирали античные скульптуры и создавали культурную атмосферу, в которой искусство стало важной частью общественной жизни. Однако нельзя считать, что Медичи «создали» Возрождение в одиночку. Их покровительство было лишь одним из элементов более широкой системы.

В мастерской Андреа Верроккьо обучался Леонардо да Винчи. Там он познакомился с живописью, скульптурой, работой с металлом, перспективой и инженерными задачами. Леонардо развивался не только благодаря личному таланту, но и потому, что оказался в среде, где разные виды знания соединялись друг с другом.

Микеланджело учился в мастерской Доменико Гирландайо, а затем оказался в окружении гуманистов при дворе Медичи. Он изучал античные скульптуры и общался с философами. В его творчестве соединились религиозные темы, античное наследие, интерес к анатомии и представление о человеке как о свободной и сильной личности.

Рафаэль сформировался в Умбрии и Флоренции, изучая произведения Перуджино, Леонардо и Микеланджело. В Риме он получил крупные заказы и работал в окружении архитекторов, учеников и помощников. Его знаменитые фрески были не результатом одиночной работы: над ними трудились мастерская и многочисленные сотрудники.

Возрождение показывает, что даже величайшие художники связаны с системой обучения, заказов и культурного обмена. Леонардо, Микеланджело и Рафаэль стали великими не потому, что были полностью независимы от окружающих, а потому, что сумели переработать опыт своего времени и превратить его в индивидуальный стиль.

От мастерской к самостоятельному автору

В эпоху Возрождения мастерская была не только местом производства произведений, но и школой. Молодой человек начинал как ученик, выполнял технические поручения, учился готовить краски, грунтовать поверхность, копировать образцы и работать с композицией. Постепенно ему доверяли более сложные части произведения.

Такой путь имел свои ограничения: ученику было трудно сразу выйти за рамки стиля мастерской. Но одновременно мастерская давала ему возможность получить образование, приобрести профессиональные связи и увидеть реальные процессы создания искусства.

Мастерская становилась своеобразной творческой лабораторией. Здесь могли обсуждаться новые сюжеты, материалы и технические решения. Ученики сравнивали свои работы, перенимали опыт и конкурировали между собой.

В дальнейшем эта система изменилась, но не исчезла. В XIX и XX веках её функции стали выполнять художественные академии, частные студии, независимые школы и коллективные мастерские. Сохранился главный принцип: художнику необходимы практика и диалог с другими людьми.

Париж XIX века и появление современного искусства

 В XIX веке Париж стал одним из главных центров художественной жизни Европы. Сюда приезжали художники из разных стран, поскольку здесь существовали академии, выставки, галереи, журналы и многочисленные независимые мастерские.

Парижская художественная среда была противоречивой. С одной стороны, она давала художникам возможность получить образование и найти заказчиков. С другой стороны, официальные учреждения строго определяли, какое искусство считалось достойным. Парижский Салон предпочитал исторические композиции, мифологические сюжеты, идеализированные фигуры и тщательно отполированную живописную поверхность.

Молодые художники, не соответствовавшие этим требованиям, часто оказывались за пределами официальной системы. Среди них были Эдуар Мане, Клод Моне, Огюст Ренуар, Камиль Писсарро, Эдгар Дега, Альфред Сислей, Поль Сезанн и Берта Моризо.

Их объединяла не единая программа, а общее стремление изменить отношение к живописи. Они интересовались современной жизнью, городом, театром, кафе, железными дорогами, прогулками и быстрыми изменениями света. Вместо далёких исторических сюжетов они обращались к тому, что видели вокруг себя.

Эти художники встречались в мастерских и кафе, посещали одни и те же выставки, обсуждали творчество друг друга. Их дружба не исключала конкуренции. Напротив, именно соперничество заставляло искать новые решения.

Клод Моне исследовал изменения света и цвета в зависимости от времени суток и погоды. Ренуар уделял внимание фигуре, движению и праздничной атмосфере. Дега интересовался балетом, репетициями и необычными композициями. Писсарро писал городские улицы и сельские пейзажи. Моризо обращалась к домашним сценам и женскому опыту, но делала это свободными и живыми мазками.

Их совместные выставки были важны не только как демонстрация картин. Они позволяли создать альтернативную художественную площадку. Если официальный Салон отвергал новые работы, художники могли показать их самостоятельно.

Первая выставка импрессионистов состоялась в 1874 году. Название движения возникло из насмешливого отзыва критика о картине Моне «Впечатление. Восход солнца». То, что изначально было сказано как упрёк, стало названием одного из самых известных художественных направлений.

Импрессионизм возник благодаря таланту отдельных мастеров, но его появление было бы невозможно без общей среды. Художники поддерживали друг друга, обсуждали методы работы и создавали собственные способы выставочной деятельности.

От импрессионизма к постимпрессионизму

Импрессионизм не стал конечной точкой. Следующее поколение художников восприняло его открытия, но пошло дальше.

Поль Сезанн стремился придать живописи большую конструктивность. Его интересовало, как с помощью цвета и геометрических отношений можно передать объём и устойчивость предметов. Винсент ван Гог превратил цвет и мазок в выражение внутреннего переживания. Поль Гоген искал новый художественный язык в экзотических образах, символах и декоративной плоскостности. Жорж Сёра создавал картины на основе научного понимания цвета и оптического смешения.

Все они были связаны с импрессионистской традицией, но не повторяли её. Их пример показывает, как работает художественная преемственность. Новое поколение сначала учится у предшественников, затем обнаруживает ограничения их метода и начинает его преобразовывать.

Ван Гог не стал бы великим художником, порви он с историей искусства. Он изучал японскую графику, голландскую живопись, творчество Милле, Делакруа, Моне и других мастеров. Его уникальный стиль возник из соединения многих влияний, переработанных через личный опыт.

На творчество Сезанна позднее опирались Пикассо и Брак. Его стремление видеть в природе простые геометрические формы подготовило появление кубизма. Таким образом, художник может оказать огромное влияние даже тогда, когда при жизни не обладает широким признанием.

Пикассо, Брак и возникновение кубизма

Пабло Пикассо и Жорж Брак считаются основателями кубизма. Их произведения изменили представление о живописном пространстве и показали, что предмет можно изображать одновременно с разных точек зрения.

Кубизм сформировался в Париже в начале XX века. На Пикассо и Брака повлияли Сезанн, африканская скульптура, иберийское искусство, фотография и стремление переосмыслить традиционную перспективу.

Пикассо был чрезвычайно активным и открытым к новым влияниям художником. В его окружении были поэты Гийом Аполлинер и Макс Жакоб, писатели Гертруда Стайн и Гийом Аполлинер, коллекционеры и галеристы. Эти люди помогали обсуждать новые картины и формировали интеллектуальную атмосферу вокруг искусства.

Гертруда Стайн и её брат Лео Стайн собирали произведения Матисса и Пикассо. Их дом стал местом встреч художников и писателей. Здесь живопись обсуждалась вместе с литературой, философией и современной культурой.

Брак и Пикассо не работали в полном одиночестве. Они постоянно видели произведения друг друга, спорили, сравнивали результаты и развивали сходные идеи разными способами. Их сотрудничество было одновременно диалогом и соревнованием.

Кубизм показывает, что художественное открытие может быть коллективным даже тогда, когда в истории оно закрепляется за двумя именами. Вокруг каждого крупного мастера существует интеллектуальная и социальная инфраструктура, позволяющая идее возникнуть и получить распространение.

Русский авангард: пересечение живописи, поэзии и театра

В России начала XX века художественная среда также приобрела необычайную интенсивность. Художники, поэты, режиссёры и дизайнеры воспринимали искусство как единый процесс.

Михаил Ларионов и Наталья Гончарова обращались к народному искусству, лубку, вывескам и иконописи. Их работы соединяли примитивистские формы с европейскими открытиями. Они стремились разрушить границу между «высоким» искусством и культурой повседневности.

Казимир Малевич прошёл через различные этапы: символизм, кубофутуризм, геометрические эксперименты, супрематизм. Его «Чёрный квадрат» стал не просто отдельной картиной, а знаком радикального изменения отношения к изображению.

Василий Кандинский исследовал связь живописи и музыки. Он считал, что цвет и форма могут воздействовать на человека подобно звукам. Позднее его идеи получили развитие в абстрактной живописи.

Любовь Попова и Варвара Степанова работали не только с живописью, но и с театральными декорациями, костюмом, тканью и дизайном. Александр Родченко развивал фотографию, плакат и конструктивистскую композицию.

Эта среда была важна потому, что художник перестал ограничиваться одной профессией. Он мог быть живописцем, сценографом, дизайнером, оформителем книги и участником общественного проекта.

Большое влияние оказали поэты Владимир Маяковский, Велимир Хлебников и Алексей Кручёных. Их эксперименты с языком перекликались с поисками художников. Театр Всеволода Мейерхольда предоставлял пространство для работы над сценографией, костюмами и движением актёров.

Русский авангард доказывает, что изобразительное искусство развивается особенно интенсивно, когда выходит за пределы одного жанра. Новая форма появляется на пересечении живописи, литературы, театра, фотографии и дизайна.

Баухаус: искусство как коллективная работа

Если Парижская школа была относительно свободным кругом мастерских и галерей, то Баухаус представлял собой организованную модель творческой среды.

Школа была основана Вальтером Гропиусом в Германии в 1919 году. В ней преподавали Василий Кандинский, Пауль Клее, Ласло Мохой-Надь, Йозеф Альберс и другие мастера.

Баухаус объединил живопись, архитектуру, скульптуру, фотографию, театр, текстиль и промышленный дизайн. Студенты обучались в мастерских, где работали с деревом, металлом, стеклом, тканью и типографикой.

Главной особенностью Баухауса было понимание искусства как части повседневной жизни. Художник должен был не только создавать уникальные произведения, но и участвовать в формировании окружающей среды: мебели, зданий, плакатов, посуды, освещения и городской навигации.

Важную роль играли не только знаменитые преподаватели, но и студенты, мастера мастерских, технические специалисты и организаторы. Баухаус стал успешным именно потому, что функционировал как коллективная система.

После закрытия школы её идеи распространились по всему миру. Участники разъехались в США, Швейцарию, Палестину и другие страны. Они основывали новые школы, преподавали, проектировали здания и создавали предметы дизайна.

Таким образом, Баухаус сформировал не одного художника, а целое поколение. Его влияние сохраняется в современном дизайне, архитектуре, графике и художественном образовании.

Художественная среда как способ дать голос обществу

Творческое сообщество может иметь не только эстетическое, но и социальное значение. Особенно ясно это видно на примере Гарлемского ренессанса в США.

В 1920–1930-е годы в Гарлеме сформировалась афроамериканская культурная среда, включавшая литературу, музыку, театр, фотографию, живопись и скульптуру. Её участники стремились показать жизнь и историю афроамериканцев с собственной точки зрения.

Фотограф Джеймс Ван Дер Зи снимал жителей Гарлема, их семьи, праздники, церковные мероприятия и городскую повседневность. Его фотографии стали визуальным архивом сообщества.

Художник Аарон Дуглас создавал графические работы для книг и журналов. Он соединял модернистскую стилизацию с мотивами африканского искусства и историческими образами.

Скульптор Августа Сэвидж занималась не только собственным творчеством, но и обучением молодых художников. Её деятельность показывает, что художник может быть организатором и педагогом, формирующим новое поколение.

В этом случае творческая среда помогала людям обрести культурную видимость. Она противостояла стереотипам и показывала, что общественная группа способна создавать собственный визуальный образ.

Мексиканский мурализм и искусство в общественном пространстве

Мексиканская школа монументальной живописи также возникла благодаря взаимодействию художников, политиков, архитекторов и общественных организаций.

После революции в Мексике возникла потребность в создании нового национального образа. Для этого художники получили возможность расписывать стены государственных зданий, школ и общественных учреждений.

Диего Ривера, Хосе Клементе Ороско и Давид Альфаро Сикейрос изображали историю страны, жизнь рабочих и крестьян, борьбу за социальную справедливость и культуру коренных народов.

Их произведения были рассчитаны не только на музейного зрителя. Росписи находились в городском пространстве и были доступны людям, которые могли никогда не посещать галерею.

Монументальная живопись создавалась коллективно. Художнику помогали ассистенты, подготовители поверхности, архитекторы и рабочие. Некоторые композиции требовали длительной технической работы.

Мексиканский мурализм оказал влияние на общественное искусство в США и других странах. Он показал, что изобразительное искусство может быть не только личным высказыванием, но и инструментом образования, исторической памяти и общественного диалога.

Невидимые участники истории искусства

История обычно сохраняет имена тех, кто создал наиболее известные произведения. Но рядом с ними существовали люди, чья деятельность была менее заметной.
Это могли быть:

— учители;

— ученики;

— ассистенты;

— модели;

— организаторы выставок;

— галеристы;

— издатели;

— критики;

— фотографы;

— реставраторы;

— коллекционеры;

— кураторы;

— технические работники.

Без них художественная жизнь не могла бы существовать.

Галерист может предоставить молодому автору первую выставочную площадку. Критик может объяснить зрителям значение нового направления. Коллекционер может приобрести картины тогда, когда художник ещё не признан. Учитель может помочь начинающему автору не отказаться от работы после первых неудач.

Особое значение имеют люди, которые сохраняют память о творческой среде. Архивисты, исследователи и музейные сотрудники восстанавливают историю выставок, мастерских и объединений. Благодаря их работе становятся известны имена художников, которые ранее считались второстепенными.

Поэтому художественное развитие нельзя измерять только количеством знаменитых имён. Иногда небольшое сообщество приносит культуре пользу именно потому, что поддерживает десятки авторов, даже если всемирную известность получают лишь несколько из них.

Чем творческая среда отличается от творческой тусовки

Всё, о чем мы писати выше касалось понятия «творческая среда», это сложнейшая «экосистема», обладающая огромной ценностью для общества и человечества. Это явление  не равно компании людей, связанных общими знакомствами и образом жизни.

Такая компания сегодня именуется «Тусовка» и может существовать вокруг публичности, моды и социального статуса. В ней важно, кто с кем знаком, на каких мероприятиях появляется человек и какое место занимает в профессиональной иерархии.

Творческая среда ориентирована прежде всего на работу. Она допускает споры, неудачи и различие мнений. В ней может быть много неизвестных участников, потому что ценность человека определяется не известностью, а его вкладом.

Тусовка стремится сохранить собственные границы. Творческая среда, напротив, должна постоянно обновляться. Если в неё невозможно войти новым людям, она постепенно превращается в замкнутый клуб и начинает повторять сама себя.

Для полноценного развития искусства, и это рросто необходиио усвоить властям, взявшим на себя ответственность за выживание доверившихся им людей, необходимы:

— доступные мастерские;

— открытые выставочные площадки;

— художественные школы;

— независимые журналы;

— конкурсы с прозрачными правилами;

— гранты для начинающих авторов;

— программы наставничества;

— обмен между регионами и странами;

— сотрудничество разных видов искусства.

Важен не сам факт существования круга общения, а его способность создавать новые идеи и давать возможность развиваться тем, кто пока не имеет имени.

Значение творческой среды для общества

Творческая среда приносит пользу обществу сразу в нескольких направлениях.

Во-первых, она сохраняет культурное разнообразие. Разные художники изображают мир по-разному, и благодаря этому общество получает множество точек зрения.

Во-вторых, она поддерживает историческую память. Картины, фотографии, плакаты и общественные росписи фиксируют не только официальные события, но и повседневную жизнь людей.

В-третьих, она развивает способность мыслить критически. Искусство показывает, что привычная реальность может быть изображена иначе. Оно заставляет человека сравнивать, задавать вопросы и сомневаться в готовых объяснениях.

В-четвёртых, художественные проекты объединяют людей. Совместная выставка, городская роспись или открытая мастерская могут стать пространством общения между людьми разных поколений и социальных групп.

В-пятых, творческая среда, в идеале, конечно, создаёт условия для социальной мобильности. Человек, который не принадлежащий к влиятельной семье,  не имеющий «нужных» знакомств, может получить возможность проявить талант через конкурс, образовательную программу или независимую выставку.

Наконец, искусство влияет на экономику и городскую жизнь. Галереи, музеи, студии, фестивали и культурные центры создают рабочие места, привлекают посетителей и помогают городам формировать собственный образ.

 

Итоговые выводы

Итак, большая художественная личность не возникает из ничего. Она появляется на пересечении многих обстоятельств: личного таланта, образования, исторического времени, культурных традиций и человеческих связей. Именуемых, в совокупности, творческой средой

Леонардо да Винчи и Микеланджело сформировались в художественной среде Флоренции. Импрессионисты изменили живопись благодаря общим поискам и независимым выставкам. Пикассо и Брак создали кубизм в постоянном диалоге. Русский авангард развивался благодаря сотрудничеству художников, поэтов, режиссёров и дизайнеров. Баухаус превратил художественное образование в коллективную лабораторию. Гарлемский ренессанс и мексиканский мурализм показали, что изобразительное искусство может формировать общественное самосознание.

Эти примеры позволяют сделать несколько выводов.

  1. искусство развивается как цепь преемственности. Каждый новый художник вступает в диалог с предшественниками, даже если стремится их опровергнуть.
  2. художественные открытия часто рождаются в небольших сообществах. Именно там появляется возможность для эксперимента, спора и взаимного влияния.
  3. неизвестные участники искусства имеют не меньшую культурную значимость, чем будущие знаменитости. Они могут быть учителями, критиками, организаторами, помощниками или первыми зрителями.
  4. творческая среда отличается от тусовки тем, что ориентирована на создание новых произведений, а не на демонстрацию принадлежности к престижному кругу.
  5. общество, поддерживающее малые художественные сообщества, инвестирует в собственное будущее. Невозможно заранее определить, кто станет великим мастером, но можно создать условия, при которых талант получит шанс развиться.

Таким образом, история искусства — это не только история великих имён. Такое понимание было бы поверхностным. История искусства,  это история связей между людьми, поколениями, городами и культурами. Великие художники становятся великими не потому, что полностью отделены от окружающего мира, а потому, что способны переработать его опыт и выразить его в новой форме. За каждым шедевром стоит не только индивидуальный талант, но и целая творческая среда, без которой этот талант мог бы никогда не раскрыться.

sothbey’s 88. метаморфоза подполья

Диалог-рефлексия о «Сотбис-1988» и рождении новой арт-реальности.
35 лет в памяти

Участники диалога:

  • Пётр Остафьев (Пётр О). — искусствовед, академический исследователь советского нонконформизма, склонный к системному институциональному анализу.
  • Сергей Непейцин (Сергей Н). — независимый арт-критик, куратор, очевидец событий художественной жизни 1980–1990-х годов.

Место действия: Москва. На столе — оригинальный каталог «Sotheby’s. Russian Avant-Garde and Soviet Contemporary Art. Moscow, 1988».

Пётр О.: Знаешь, Сергей, перелистывая этот каталог, я всё отчётливее понимаю, что седьмое июля 1988 года в Совинцентре на Красной Пресне было не просто точкой прорыва советского андеграунда на Запад. Это событие, если отбросить весь первоначальный перестроечный романтизм, ознаменовало собой официальное начало постсоветского, экспозиционно-коммерческого периода в русском изобразительном искусстве. Буквально за один вечер была демонтирована прежняя дихотомия «официальное — неофициальное», и на её руинах возникла принципиально иная институциональная матрица. Искусство подполья, определявшее себя через идеологическое сопротивление или эстетическое дистанцирование от государства, в одночасье превратилось в легитимный товар, подчиняющийся законам глобального арт-рынка.

Сергей Н.: Совершенно согласен, Коля. Это был тектонический сдвиг. До аукциона «Сотбис» ценность произведения в среде московского концептуализма или неофициального искусства в целом измерялась мерой экзистенциального жеста, укоренённостью в локальный дискурс, квартирным сотворчеством, если хочешь. Текст, контекст, метафизика подвала. Но Симон де Пюри со своим аукционным молотком произвёл мгновенную десакрализацию. Экспозиционно-коммерческий период начался с того, что главным легитимирующим фактором для русского художника стала не оценка коллег по цеху и не одобрение подпольной критики, а открытый международный аукционный торг. Капитал выступил в роли нового куратора. Причём ирония судьбы заключалась в том, что этот переход из подполья в коммерческое поле курировался совместно Министерством культуры СССР и западными капиталистами. Абсолютный сюрреализм позднего советского времени.

Пётр О.: Этот «сюрреализм» имел под собой жесткую экономическую и политическую прагматику. Давай вспомним структуру каталога. Организаторы пошли на очень тонкий кураторский ход: они объединили в одном пространстве исторический русский авангард начала века и современное неофициальное искусство. Это была чисто рыночная стратегия — валидизировать современный андеграунд через преемственность с уже признанными, музеефицированными шедеврами двадцатых годов. Из 119 заявленных лотов первая часть — это как раз классический авангард. И посмотри, какие там были зафиксированы результаты. Возьмём топ-лоты той ночи. Произведение Александра Родченко «Линия» 1920 года уходит за баснословные по тем временам 330 000 фунтов стерлингов (что с учётом тогдашнего курса составляло более полумиллиона долларов). Его же «Клоун. Сцена в цирке» продаётся за 242 000 фунтов. И это задало невероятно высокую планку для всего последующего торга. Покупатели, подогретые авангардом, начали воспринимать современных советских авторов как прямых наследников Родченко, Татлина, Удальцовой и Экстер.

Сергей Н.: Да, но в этом скрывался огромный методологический подвох. Покупатели-то, среди которых были и западные галеристы, и фигуры уровня сэра Элтона Джона, покупали не просто живопись или графику. Они покупали «гласность», покупали политический контекст, экзотику рушащейся империи. И это как раз то, что характеризует экспозиционно-коммерческий период: репрезентация искусства становится неотделима от его маркетинговой упаковки. Но результаты торгов по современному разделу действительно ошеломляли. Вспомни феномен Гриши Брускина. Его монументальный «Фундаментальный лексикон», который до этого в СССР толком не выставлялся, а на выставке Горкома графиков на Малой Грузинской подвергался нападкам чиновников, оценивался экспертами скромно — эстимейт составлял всего 14 000 – 18 000 фунтов. И вдруг — яростная битва в зале. Ставки росли с какой-то шизофренической скоростью. Молоток падает на цифре 242 000 фунтов стерлингов! Для советской художественной среды это была ментальная катастрофа в хорошем смысле слова. Художник, который существовал вне официального Союза художников, вне системы госзакупок, в один миг стал обладателем мирового рекорда стоимости.

Пётр О.: Безусловно, Брускин стал главным триумфатором, ведь две другие его работы, «Логия I» и «Логия II», тоже ушли по 66 000 фунтов каждая. Но давай посмотрим на эту ситуацию с точки зрения социологии искусства. Каким образом эти цифры повлияли на внутреннюю экосистему? Они её разрушили. До июля 1988 года у нас существовала автономная, герметичная среда. Художники создавали работы для вечности, ну или для узкого круга посвящённых. Коллекционеры-нонконформисты вроде Георгия Костаки или Димитрия Апазидиса приобретали вещи за рубли, за помощь с материалами, за подрамники или просто в дар. И вдруг возникает коммерческая реальность, где ценность исчисляется тысячами фунтов стерлингов. Илья Кабаков, чья инсталляция-альбом «Чья это муха?» ушла за 24 200 фунтов, а масштабная живописная работа «Университет»— за 30 800 фунтов, зафиксировал этот момент перехода. Кабаков как глубочайший аналитик советского мифа сразу понял: старый мир кончился. Началась эпоха тотальной инсталляции на глобальном рынке. Неслучайно после этого аукциона начался массовый исход художников на Запад. Новая коммерческая модель требовала физического присутствия автора в галерейных пространствах Нью-Йорка, Парижа и Берлина.

Сергей Н.: Ты очень точно подметил этот институциональный слом, Коля. Но заметь, как интересно распределились симпатии покупателей. Ведь там был представлен не только концептуализм. Огромный успех сопутствовал художникам так называемой «левой» секции Союза художников и более экспрессивным, фигуративным авторам. Например, работы Дмитрия Краснопевцева, его изысканные метафизические натюрморты. Лот с его графикой ушёл за 14 300 фунтов, а живопись — более чем за 20 000 фунтов. Владимир Немухин с его вечной темой игральных карт — 17 600 фунтов. Даже такие самобытные, полуфантастические авторы, как Леонид Пурыгин, вызвали ажиотаж. Его холст «Сон на тему Гойи» улетел за 15 400 фунтов. Или взять Игоря Копыстянского с его концептуальными деконструкциями классической живописи — Элтон Джон купил его работу «Реставрация» за 24 200 фунтов. Его супруга, Светлана Копыстянская, тоже показала отличный результат: её «Пейзаж» ушёл за 17 600 фунтов. Это говорит о том, что западный рынок в тот момент поглощал русскую культуру фронтально, без глубокой селекции. Им важно было всё, что маркировалось лейблом «Made in USSR в эпоху Перестройки».

Пётр О.: И вот здесь мы подходим к ключевой характеристике экспозиционно-коммерческого периода — к роли государства как посредника и бенефициара. Многие до сих пор пребывают в иллюзии, что художники проснулись миллионерами. Но если мы поднимем финансовые документы и воспоминания участников, вскроется совершенно иная картина. Из всей вырученной суммы — а аукцион собрал в общей сложности 2 085 050 фунтов стерлингов (свыше трёх миллионов долларов по тогдашнему курсу) — сами авторы получили ничтожно мало. Государство в лице Министерства культуры и Внешэкономбанка забирало колоссальный процент комиссии. Художникам оставалось в лучшем случае 10-15 процентов, да и те выплачивались не живой валютой, а чеками «Внешпосылторга» или переводились на специальные счета, которыми можно было воспользоваться только для покупки импортных художественных материалов или поездок за рубеж. Это была коммерция, жестко контролируемая уходящей, но всё ещё зубастой советской бюрократией. И этот гибридный характер — когда рынок вроде бы международный, а правила игры диктуются локальной спецификой — стал родовой травмой всего последующего российского арт-рынка девяностых годов.

Сергей Н.: Да, это был такой «капитализм под надзором». Но именно этот надзор и породил ту самую выставочную бутафорию, которая затем расцвела в галереях на Якиманке, на Марате, в Центре современного искусства. Вспомни, как был оформлен сам аукцион. Это ведь был чистейший перформанс, театральное действо. Совинцентр, публика в вечерних платьях и смокингах, иностранная речь, шампанское, которого в Москве тогда днем с огнем нельзя было сыскать. И тут же — кордоны милиции, проверяющие пропуска, серая масса советских граждан за оцеплением. Внутри зала разыгрывался спектакль «СССР интегрируется в мировую цивилизацию». И этот экспозиционный пафос, когда выставка или аукцион становятся важнее самого искусства, когда медийный шум вокруг события формирует его символическую и коммерческую стоимость, — это наследие «Сотбиса». Посмотри на результаты Эдуарда Штейнберга. Его строгие геометрии, его диалог с Малевичем. Лот с его абстракцией ушёл за 22 000 фунтов. Но ценили ли покупатели его глубокий религиозно-философский супрематизм? Или они покупали элемент этого грандиозного шоу? Думаю, второе.

Пётр О.: Ну, Штейнберг как раз концептуально монтировался с авангардом, его успех был закономерен. Гораздо более парадоксальным было присутствие в каталоге и результаты торгов таких официальных академических фигур, как Илья Глазунов. Его четыре работы были проданы в общей сложности за 101 200 фунтов стерлингов. Казалось бы, Глазунов — плоть от плоти официальной советской номенклатурной культуры, антипод андеграунда. Но для западных покупателей он представлял «русскую тему», почвенничество, национальный нарратив. Аукцион 1988 года наглядно продемонстрировал, что коммерческий период стирает идейные разногласия. Рынок — это великий уравнитель. Ему всё равно, диссидент ты или академик, если на твой продукт есть платежеспособный спрос. Это открытие стало холодным душем для многих концептуалистов, которые полагали, что их этическая позиция защитит их от банального товарного фетишизма. Оказалось — не защитит. Продано было всё. Тот же Иван Чуйков, чьи концептуальные окна анализировали саму природу иллюзии в искусстве. Его работа «Окно фрагмент» ушла за 14 300 фунтов. Рынок превратил деконструкцию иллюзии в очередную дорогую иллюзию для интерьера западного коллекционера.

Сергей Н.: Знаешь, Коля, я часто думаю о том, что этот аукцион нанёс сокрушительный удар по текстоцентричности нашего искусства. Наш нонконформизм, особенно московская концептуальная школа, был невероятно литературен. Кабаков, Монастырский, Булатов — они все работали со словом, с советским дискурсом, с пустотой между текстом и изображением. И вдруг их работы извлекаются из этой языковой среды и помещаются в стерильный контекст международных торгов, где ценность определяется скоростью поднятия аукционной карточки. Эрик Булатов, кстати, чья знаменитая картина «Советский космос» (изображение официозного барельефа с гербом СССР на фоне неба) не участвовала в этом аукционе напрямую, но его работы того периода котировались на Западе уже наравне с лидерами торгов. На самом аукционе была его небольшая вещь, ушедшая в районе 11 000 фунтов. Рынок показал, что советский текст прекрасно продается как визуальный знак, как поп-арт. Западные покупатели считывали Булатова или Кабакова не через призму их экзистенциального опыта, а как советский вариант Энди Уорхола или Джаспера Джонса. Это было началом глубокого недоразумения, которое продлилось все девяностые годы. Мы думали, что нас любят за нашу сложность и за наши страдания, а нас покупали как яркие плакаты эпохи распада империи.

Пётр О.: Вот именно поэтому я и настаиваю на дефиниции «экспозиционно-коммерческий период». Дизайн выставки, стратегия презентации, медийный шлейф теперь стали первичны. «Сотбис» показал отечественным кураторам новой волны — всем этим будущим создателям галерейного пространства — как нужно структурировать арт-процесс. Нужно создавать событие, генерировать инфоповод, привлекать крупный капитал и выстраивать экспозицию так, чтобы она выглядела международно. Но давай не забывать и о трагической стороне этого процесса. Этот аукцион фактически обескровил локальную сцену. Почти все значимые художники, получившие признание седьмого июля 1988 года, в течение последующих двух-трех лет покинули страну. Брускин, Кабаков, Штейнберг, Копыстянские — они уехали. В Москве образовалась институциональная и творческая лакуна. Новое поколение художников девяностых — все эти радикальные акционисты вроде Олега Кулика, Александра Бренера, Анатолия Осмоловского — вынуждены были строить свою стратегию уже в совершенно иных условиях. Им пришлось работать на пепелище старого андеграунда, в условиях дикого, зарождающегося российского капитализма, и их жесты были реакцией на то, что живопись и традиционные медиа уже полностью ангажированы рынком.

Сергей Н.: Да, акционизм девяностых — это ведь прямая реакция на коммерциализацию живописи, запущенную в 1988 году. Если картину Брускина можно продать за четверть миллиона фунтов, то как сделать искусство, которое продать невозможно? Правильно, нужно покусать публику, как Кулик, или совершить радикальный жест на баррикаде. Но парадокс в том, что и этот радикализм со временем был кооптирован экспозиционно-коммерческой системой, просто чуть позже. «Сотбис» задал матрицу, от которой невозможно было убежать. Посмотри на судьбу лотов художников из группы «Мухомор» или «Чемпионы мира», которые тоже так или иначе присутствовали в орбите тех процессов. Или на Вадима Захарова, чей лот ушёл за 12 100 фунтов. Он ведь стал одним из главных архивистов московского концептуализма, человеком, который пытался сохранить эту ускользающую ткань подполья в условиях, когда всё вокруг стремительно превращалось в коммерческий глянец.

Пётр О.: В итоге мы получили ситуацию, когда 1988 год стал водоразделом. До него — великая мифология подполья, квартирные выставки, Лианозово, Сретенский бульвар, «Коллективные действия». После него — рождение галерейного бизнеса, арт-ярмарки типа «Арт-Миф», первые попытки создания частных коллекций нового типа. Историческое значение московского аукциона Sotheby’s заключается в том, что он выступил в роли мощного катализатора, ускорившего модернизацию нашей художественной системы. Но цена этой модернизации оказалась высока: мы потеряли уникальную, ни на что не похожую субкультуру, которая могла существовать только в условиях тоталитарного анабиоза. Как только анабиоз кончился и в зал ворвался сквозняк мирового капитала, эта субкультура растаяла, оставив после себя лишь строчки в аукционных протоколах и стремительно растущие цены в фунтах стерлингов.

Сергей Н.: И мы до сих пор живем внутри этой матрицы, Пётр. Каждая современная российская выставка, каждая попытка выстроить коммерческую галерею или провести аукцион — это эхо того самого вечера в Совинцентре. Мы всё еще пытаемся нащупать баланс между коммерческой успешностью и художественной автономией, который был безвозвратно утрачен седьмого июля 1988 года под стук молотка Симона де Пюри.

Иллюстрация: Светлана КОПЫСТЯНСКАЯ Пейзаж № 4. 1988. Фрагмент Холст, темпера, рукописный текст. 125 × 160 Сотбис. 7 июля 1988. Лот 52 Оценка аукциона: £2 000–2 500 Цена продажи: £28 600 ($48 906) 

2023 январь. союз нерушимый и постмодерн

Музей истории постмодернизма

Итак, через несколько дней  прекратит свою работу выставочный проект “Союз нерушимый”, задуманный и реализованный одним из наших творческих cоюзов — Творческим Союзом художников России (ТСХР) в чреве и совместно с Музеем Современной истории России, по-прежнему, известном большой части населения как Музей Революции.
Говорят, и другие «Большие Союзы» хотели отметиться участием, да неизвестно чего забоялись. Если так, это не пошло на пользу ни проекту, ни Союзам тем более.
От иных творческих объединений Творческий Союз художников России отличается заметностью своих проектов и даже сложные прошедшие годы, годы пандемии и СВО, не изменили этого.
Мы видели и  «Красную волну» и «Союз нерушимый».
Как понимает наш читатель, нам не особо милы постмодернистские проекты. Собственно, наш журнал работает над тем, чтобы ускорить стирание влияния Постмодерна на изобразительные практики.
Выставка, неожиданно, как бы указывая иным проектам путь, привлекла внимание не только зрителя, но и критиков.
Почему?

Многие издания, да, собственно, большинство, поспешили объявить проект именно постмодернистским. А, что тут думать? Пристрастие руководства ТСХР к современным практикам не оставляет шансов – современный, значит, постмодерн.

cache

Hacked by trenggalek6etar